«Ты мне не мать». Когда дети становятся чужими

— Настасьюшка, может, останешься? У меня места хватит. Одна живу. Сын только летом в отпуск приезжает. Из Читы не наездишься часто. Мы же с тобой как сёстры. Полвека соседствуем. Мужья дружили до смерти.

— Нет, Павловна. Ты уж прости. Поеду. После всего случившегося не могу я тут находиться. Не выдержит сердце. Всё знакомо. Дорого. Спасибо тебе за всё, милая. За приют. За доброе слово. За внимание. За сострадание и неравнодушие.

Горькое расставание

Старушки обнялись. Выплеснувшись первой волной в квартире, выстрадавшись той самой нестерпимой болью, бабье горе убралось вглубь души и там дострадывалось, обтерпевалось в одиночку и начинало жить и дышать этой бедой, как единственной данной им теперь явью неотвратимой разлуки.

— Ну прощай, Настасьюшка. Не увидимся мы больше на этом свете. Словно в последний путь провожаю тебя, моё солнышко. Не было у меня подруги ближе и родней. И уже никогда не будет. Сколько тепла ты мне подарила, — давясь слезами и хватая воздух посиневшими губами, Павловна почти повисла на подруге.

— А оно так и есть. Не ступать моим ноженькам больше по родной землице. До смерти топтать им казённый пол. Сама виновата.

Водитель распахнул дверцу машины, а сам незаметно смахнул непрошеную слезу. Мужское сердце и то не смогло сопротивляться этой трогательной сцене. В руках была небольшая сумка. Весь её скарб. Всё богатство, нажитое за 80 лет честного титанического труда в агропромышленном комплексе. «Волга» медленно тронулась. Павловна, теряя опору под ногами, отвесила низкий поклон, благословляя дорогого человека на лёгкий путь.

Машина свернула за угол, а старушка всё повторяла:

— Прощай. Прощай, моя дорогая. С тобой уехала и половина моего сердечка. Осиротела я.

Упущенный момент

А было всё так. Первый муж Настасьи Ильиничны умер рано. Инфаркт. Не выдержало сердце трагической гибели сына. Утонул в реке во время купания. Она долго жила одна, мыкала двойное горе. Винила себя во всём, что разрешила её Витеньке пойти с ребятами на речку. Он хорошо плавал, и потому основания к беспокойству не было.

Но в тот раз ребята купались чуть дальше обычного. Витенька нырнул и влетел головой в корягу. Смерть наступила мгновенно. Павловна с мужем в беде не оставили. Помогли чем могли и словом и делом.

А потом она познакомилась с приезжим агрономом. Его жена умерла от онкологии, и он в одиночку воспитывал маленькую дочурку. Долго приглядывались друг к другу, привыкали. Настасья Ильинична подружилась с Оленькой. И не заметили, как сошлись под одной крышей. Она переехала к Александру, а свой дом продала. Новый муж оказался порядочным, внимательным, заботливым семьянином. Не пил. Очень любил «своих девочек», как он шутил. Во всём был надёжный и верный помощник. А она всю свою нерастраченную материнскую любовь перенесла на Ольгу. Заботилась и воспитывала как родную: крепко, незримой путой, привязалась к ней. Белокурая, весёлая, игривая заслонила собой образ покойного Витеньки. О нём она вспоминала всё реже. За заботой и прожитыми годами его образ, как облако в летний день, терялся в бесконечности.

— Вы бы расписались, — беспокоилась Павловна, — мало ли чего.

— Да вот всё недосуг. Успеется. Печать в паспорте любви не прибавит и счастьем не озарит, — успокаивала она подругу, да и себя тоже.

Время незаметно уходило. Ольга выросла и вот уже из весёлой хохотушки превратилась в статную красивую уверенную в себе девушку. В любви и заботе не заметили родители, как их ненаглядная дочурка стала понемногу меняться. По всякой мелочи вспыхивала, стала грубить, требовала новые дорогие наряды. Но они всё списывали на переходный период. «Перерастёт, и всё будет как раньше». Они жили свойствами христианской любви, которая терпит, милосердствует, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, всё покрывает, верит, надеется, всё переносит. Не имея любви, невозможно спасти душу. Но сама по себе любовь не вселяется в душу человека, если он сам не прилагает усилия для её приобретения.

После окончания школы Ольга уехала в город. Учиться дальше не захотела, хотя была способной и настойчивой, а пошла работать в торговую сеть. Сошлась с парнем. Забеременела. Родителей навещала нечасто. Звонила, только когда требовались деньги. Вскоре родила и окончательно забыла родовое гнездо. «Некогда. Вот подрастёт внучок, тогда и нагрянут все вместе». Но внучок рос, а ничего не менялось. Их существование, мысли и образ жизни всё увереннее подчиняла старость. Уже не было того молодецкого задора, когда с восходом солнца без отдыха могла прополоть картошку, лук, чеснок и прочую зелень, а потом бежать на работу и совсем не чувствовать усталости. Уже требовалась помощь по хозяйству, в огороде. Но её не было. И опять они искали оправдание своей любимой Оленьке, во всём виня себя. Что-то недодали, где-то упустили, как-то не заметили, в чём-то просчитались и ещё с десяток таких обвинений в свой адрес и ни одного в адрес Ольги.

А вечером, сидя на лавочке, молча наблюдали, как туман, низко пригибаясь, вился над лугом, лапал пухлыми седыми щупальцами колючие стебли, кутал копны соседского сена, небо цвело шиповником и крутые вздыбленные облака казались увядшими лепестками. Солнце, конфузно мелькавшее за тучами, катилось за горизонт. А деревья, не зажжённые августом, самодовольно шелестели листьями, зелёными и упругими, как весной. И боялись признаться себе в том, что их любимая единственная дочь стала эгоисткой, бездушной, корыстолюбивой, бессердечной, чванливой. Где упущена та грань, когда кончается любящий ребёнок и начинается равнодушный взрослый человек? Как просмотрели они этот переход? Поздно. Возврата нет.

Неожиданный визит

А однажды Ольга неожиданно явилась среди недели и сразу с порога потребовала 800 тысяч рублей.

— Но у нас нет таких денег, — пытался мотивировать отец, — собрали четыре сотни на всякий случай.

— Ну давайте хотя бы эти.

— А как же мы? Вдруг срочно потребуется.

— Соберёте ещё. Вы сто лет проживёте.

— Оля, как же так? — отец приложил руку к левой стороне груди, губы дрожали, глаза заволакивала тёмная пелена.

— Мне срочно нужны деньги. Вадик повредил чужую машину. На возмещение ущерба ему дали три дня. Иначе…

— Но мы-то при чём?

— Значит, не дадите? Тогда я продам квартиру. Дарственная на меня, хозяйка я. Как хочу, так и распоряжусь.

Отец с трудом поднялся с дивана, сделал шаг и рухнул на пол, как подкошенный. Настасья Ильинична кинулась к мужу. «Сердце», — это последнее, что он успел произнести.

На похороны Ольга не приехала. А через день явилась с двумя мужиками и объявила:

— Я продаю квартиру. Вот покупатели.

— А я? — только и успела спросить Настасья Ильинична.

— Иди к своей подруге, ну или в дом престарелых. Ты мне кто? Чужая тётка. Даже нерасписанная с отцом. Ты мне не мать, — словно варом плеснула в лицо и бесцеремонно выставила за дверь.

Настасья Ильинична едва успела взять документы. Приютила Павловна. Поделилась бельишком, одеждой, кровом.

— Не переживай и не думай, — с напускной весёлостью заключила она. — Будешь жить у меня. И не спорь. Пенсии у нас неплохие. Проживём. И мне веселее. А то и словом перекинуться не с кем.

Шёпот отчаяния

Машина всё дальше и дальше увозила Настасью Ильиничну от родного гнездовья. В голове всё перепуталось, смешалось, мысли то собирались в кучу, то рассыпались, как оброненные на пол монеты. Нестерпимая боль, обида и безысходность сковали всё её немощное тело. Словно сабельными ударами, морщинами иссечённое лицо походило на печёное яблоко с капельками остатних слёз в их глубинах. Скорбный крик отчаяния застрял в горле. И только посиневшие мелко дрожащие губы, словно мантру, повторяли: «Как же так? За что? В чём я провинилась?» Она ничего не хотела другого, кроме как прожить и умереть на своей родной и привычной до каждой травинки земле и успокоиться рядом с любимым мужем. А получилось вишь как. Она достала маленькую фотокарточку мужа. «Как же мне тяжело без тебя. Никто не защитит и не поможет. Уезжаю на чужбину». Ответом ей было лишь шуршание колёс. Что её ждёт? Чужие люди, казённая кровать, стены, раз и навсегда утверждённый распорядок дня, как в армии, равнодушие персонала. Она стала ненужной вещью, которую сдают на хранение, простите, на дожитие.

Навстречу неизвестности

Настасья Ильинична долго неподвижно смотрела на карточку, забылась над ней. «А может, стоило остаться у Павловны? — мелькнула тонюсенькая надежда. — Вместе бы коротали время. Да и считай дома». Но потом эта мысль угасла. «Сын приедет с семьёй в отпуск. А тут я. Буду мешаться».

«А может, Оля это не со зла сделала?» — Настасье Ильиничне вдруг показалось, что она нашла спасительное объяснение.

В этой мрачной, безнадёжной и катастрофической ситуации она старается подыскать благовидное, вероподобное и убедительное оправдание. «Это сожитель заставил, а я, глупая, её обвиняю. Может, всё образуется, и она приедет за мной. Я бы с внучатками нянчилась, а она работала. Мне ничего не надо. Кровать в уголке, и всё. И пенсию пусть забирает. Не жалко. Лишь бы ей было хорошо и спокойно. Надо было тогда отдать ей эти деньги, и ничего бы не произошло. И Саша был жив».

Но что интересно. Старики почти никогда не осуждают своих родных, даже если те приезжают в этот казённый дом раз в месяц, чтобы забрать остатки пенсии. Но они и этому рады: ещё могут быть полезны. А ещё собирают конфетки и скромные подарки, что везут волонтёры, чтобы передать их внуку, если, конечно, его привезут в гости. А винят во всём только себя.

Но чудес не произойдёт. И Настасья Ильинична это прекрасно осознавала. Их с мужем слепая любовь к дочери превратила её в настоящего монстра: безжалостного, жестокого, бессердечного, немилосердного, холодного, чуждого жалости и сострадания. Время назад уже не отмотаешь. С детства они выполняли все прихоти дочурки, даже не пытались ограничить в излишествах. Неблагодарное это дело — давать советы, как следует поступать в той или иной ситуации. Да я этого и не делаю. Но прежде чем принять какое-

то решение, стоит задуматься: а правильно ли я поступаю, не принесу ли обиды или страдания близкому человеку (да и не только), который всю свою жизнь посвятил мне?

Родные края оставались далеко позади. Машина увозила Настасью Ильиничну навстречу неизвестности, где конечным пунктом станет казённый дом с казённой кроватью и казённым распорядком.

Анатолий Сиваев,

член Союза журналистов РФ, житель с. Мелихово