Свидание с деревней. Почему важно помнить и чтить свои корни

Июньский тёплый день совсем разгорелся. Солнце выкатилось на небо, налилось белой калёной ярью. Встрепенувшись от утренней прохладной росы, жаворонок, спавший всю ночь за травянистой кочкой, поднялся от земли, точно камушек, брошенный сильной рукой, и посыпал сверху яркой весёлой трелью. День обещал быть погожим.

Возвращение к истокам

Георгий Демьянович стоял чуть сутулясь, с тёмным лицом и потухшим взглядом. Даже летний день не принёс ему облегчения. Встреча с малой родиной и родным домом, точнее с тем, что от него осталось, заставила оглянуться на свою жизнь. Что-то смятое, спутанное, ряд годов, ничем не отмеченных, и какие-то обрывки воспоминаний, отзывающиеся тупой болью. Соседей, земляков, которых он знал близко, уже не было на этой земле. Развалины домов и сараев, густые заросли кустарника, крапивы, лебеды и прочих сорняков, электрические опоры, покосившиеся от времени, — уже не напоминали о былой весёлой и активной жизни его деревни. Жизнь словно прошла стороной, и он смотрел на неё с высоты своих прожитых лет. Припомнил, как трактора выводили на пашнях борозду за бороздой. Как комбайны, перекликаясь друг с другом, укладывали ровные ряды ржи. Косцы на лугах, звеня косами, без остановки, без роздыха одолевали одну прокошину за другой.

Как и у любой другой, у этой деревни своя история возникновения, развития и, увы, смерти. И осталось здесь только одно свидетельство былых времён: старое заброшенное кладбище с остатками деревянных крестов, покосившихся надгробных плит и вросших в землю насквозь проржавевших металлических оград. Эти немые свидетели могут, как самый аккуратный и полный архив, рассказать, кто и когда здесь родился, жил, когда умер.

Деревня и человек умирают одинаково. Человек — в одиночестве, даже если рядом с ним находятся близкие. Деревня, покинутая последним жителем, тихо угасает, даже если ещё кто-то решится навестить опустевший дом или могилу родного человека.

У человека в последние минуты отключается слух, чтобы не слышать прощальных слов и безутешного плача. И в деревне наступает тишина. Не услышишь весёлого смеха, будничных разговоров, шума машин, детских забав, праздничных торжеств.

У человека гаснет зрение, чтобы не видеть горя и боли дорогих людей. В деревне гаснет свет, замолкает радио и телевидение. Кромешная безмолвная тьма.

Деревенская благодать

Когда-то здесь заложили посад и образовались улицы на высоте, чтобы душа человека опахалась далью и ширью и чтобы утреннее солнце свой первый луч бросало на покрытые ночной росой избы. А перед ними — муравчатый выгон, где с ранней весны и до поздней осени белеют гусиные выводки, блеют овцы, мычат телята. А по праздникам всем селом устраивали толоку с гармошкой, частушками, плясками. И царил здесь покой, мир, размеренная жизнь и извечная благодать.

Сонные воды безымянной речушки бесшумно несли с собой парные запахи водяных лилий, камыша, жёлтых бубенчиков, кубышек. Разноголосый птичий гам напоминает симфонический оркестр перед выступлением. А какие были зимы! С конца ноября начинали порхать белые снежинки. Они становились всё гуще, заволакивая сначала дальний лес, потом колхозные фермы, а после и всю деревню. Дальше была белая стена мелькающего снега. Птичьи голоса смолкали, жизнь, казалось, уходила с улиц. Пробирал до костей запоздавшего путника крепкий русский мороз.

А снегу, казалось, не будет конца. И только детвора радовалась этому зимнему волшебству. Шум, смех, снежные баталии разыгрывались на лугу. А чуть поодаль, с высоких горок, неслись санки, шуршали лыжи, бесшумно скользили самодельные ледяные ватрушки.

Ничего прекраснее этого зрелища никогда и нигде не встретить в любом, даже самом современном городе. Волшебная сила и красота русской природы в любое время года неповторимы и божественны.

Ностальгия по детству

Георгий Демьянович давно стал взрослым, но яркие трогательные картины деревенской жизни частенько напоминают о себе. И нестерпимо, до боли в сердце хочется на миг вернуться в родную деревню (точнее, что от неё осталось), прикоснуться мысленно к детским беззаботным и радостным временам, наполненным цветочными лугами, хлебными полями, где манит к себе парной теплынью весёлая речушка. А как не вспомнить любимых дедушку и бабушку, которые с нетерпением ждали внуков, чтобы те смогли прикоснуться к крестьянским деревенским просторам с изобилием ягод, грибов и прочего богатства.

Вспомнился дед Павел, всегда небритый, одетый в старенький пиджачок, в кирзовых сапогах, в неизменном картузе, пахнущем конюшней, овсом и сеном. Он был конюхом и по доброте своей разрешал ребятам кататься на лошадях. Это было время абсолютного счастья. Время, ушедшее навсегда.

Утро начиналось со скрипа ворот, мычания коров, крика петухов, гогота гусей, вялого лая собак. А под окном сладко и упоительно благоухала распустившаяся сирень. Деревенские труженики собирались на работу. А работать в деревне могли. Здесь каждый трудился для себя и одновременно для всего коллектива. Плоды собственного труда становились общим достоянием. Для каждого в отдельности и для всех вместе труд хлебороба являлся первейшей жизненной потребностью. Здесь один за всех и все за одного. Эти люди были достойны всякого уважения. И пока землю населяют такие труженики, она их не лишит своих благ: ни света, ни тепла, ни пищи.

До распада СССР во многих отдалённых деревнях не было замков на дверях домов, в которых отсутствовали хозяева. Особенно там, где жили старики. Отлучаясь из дома по делам, старушка подпирала дверь палкой, чтобы животина не забралась в дом. Была общность быта, культуры, доверия, правды. Сейчас эту общность разрушили, заменив её индивидуальностью. Закрытые двери — это признак разрушения.

А какие были твёрдые русские традиции! Старейший в семье за столом всегда сидел в красном уголке под образами. А его слово было законом для всех членов семьи. В поле работали и стар и млад. К труду привыкали с раннего детства, и потом, во взрослой жизни, для них любые трудности не становились непреодолимым препятствием, а разрешались без особого труда.

Георгий Демьянович припомнил, как всем селом его провожали в ряды Советской армии. Тогда это была почётная и радостная обязанность каждого парня, а не дилемма «хочу — не хочу». На не служивших в армии ребят смотрели с подозрением.

На ватных ногах Георгий Демьянович подошёл к своей бывшей усадьбе, от которой осталась полуразрушенная печь с обвалившейся трубой.

Он ярко представил себе, как в далёком детстве любил сидеть возле печки зимними вечерами и смотреть, как она разгорается. Трещит на морозе изба, метёт колючая позёмка, соседей не видать. День размыто, невнятно катится к исходу. А в третьем часу ползут из запечья вкрадчивые сумерки. К пяти часам окно уже кромешно темно. Припала и таинственно, загадочно, одуряюще пристально смотрит настырная ночь. И только слышно, как шебуршат в чулане мыши да ветер завывает в трубе. Сказочные видения из детства долго не отпускали тупую боль в самом дальнем уголке сердца.

А могут ли сравниться по вкусу приготовленные в печи наваристые, духмяные щи? Георгий Демьянович ясно ощутил во рту их и запах, и вкус, словно только что откушал добрую тарелочку этого божественного блюда.

Где-то здесь незримо и не спеша бродит его счастливое детство, среди зарослей крапивы, кустарника, разросшегося лозняка. Будучи детьми, без всякого принуждения, с интересом помогали бабушке в огороде пропалывать и поливать грядки, собирать огурцы и помидоры. Ходили с дедом утренней зорькой на рыбалку.

Символ преданности

У каждого человека своя деревня. Там листва на деревьях шелестит по-особому, словно делится секретом с одиноким путником. Облака в небе похожи на былинных богатырей у причудливых сказочных замков. А столетняя гладь лугов полна разнотравья пахнущих русским простором цветов.

И это великолепие природы позволяет слышать свои собственные затаённые мысли. К великому нашему сожалению, потребности у нас раздуты в разы. Шкафы ломятся от изобилия одежды и обуви, которых хватит не на одно поколение. Холодильники полны просроченной продукции, потому что люди не успевают её расходовать. Каждый взрослый член семьи имеет свой собственный автомобиль. А ведь не к увеличению дохода стоило бы стремиться, а к уменьшению потребностей. Тогда и времени больше останется для общения с близкими и друзьями, с природой, для анализа прожитого времени.

Все эти нехитрые мысли проносились в голове Георгия Демьяновича, когда он смотрел на опустевшую деревню и развалины когда-то крупного колхоза. Был даже свой небольшой консервный завод. В центре размещалась школа, Дом культуры, работали кружки по интересам. Была своя художественная самодеятельность, славившаяся на весь район. Колхоз обеспечивал молодых специалистов жильём. Тёплые светлые дома со всеми коммунальными удобствами и приусадебными участками. Живи и радуйся. Даже асфальтированную дорогу начали прокладывать. Отсыпали щебень, песок, да только всё и заглохло, не успев по-настоящему развернуться.

А молодёжь всё утекала и утекала в города за призрачным счастьем и лучшей долей. Старики постепенно уходили в мир иной. Некому стало трудиться на родной земле. И остались от родной деревни эти ребристые останки полусгнивших брёвен да горка печных кирпичей, затерявшихся в густых зарослях буйно разросшейся дикой растительности.

Невесть откуда взявшаяся кошка с целым выводком котят осторожно появилась на полянке. Этот единственный житель деревни продолжал исправно и преданно служить своему родовому месту, истребляя полёвок, и не помышлял, чтобы перебраться ближе к цивилизации. Животное оказалось преданнее человека и не покинуло своей территории. Ещё и потомством обзавелось, наверняка надеясь, что когда-нибудь всё же вернутся сюда люди и всё будет по-прежнему весело, шумно и долговечно.

Георгий Демьянович медленно побрёл к машине, оглядываясь и запоминая увиденное. Но из-за непрошеных слёз всё казалось как в тумане — расплывчато и смазанно. «Прости меня, родина. За чёрствость души, за короткую память, за поросшие травой могилы родных, за безмолвие и разруху. Прости за всё. Если сможешь!»

Он уезжал. А травы, вымахавшие на воле почти по пояс, и чужое хлебное поле, расшумевшееся на ветру, заплёскивали дорогу, словно перечили этому отъезду, метались и гневались, бессильные остановить, удержать хотя бы на время.

Давайте и мы хотя бы изредка навещать родовые поместья. Пусть память как можно дольше сохранит то, что дало нам жизнь, — солнце, тепло, счастливое детство. То, что так щедро и безмолвно дарила нам наша русская деревня. Да вот только мы не захотели делиться с ней этим богатством. Поскупились. А жадность порождает бедность: духовную, бедность к памяти близких, бедность своего бытия, сознания и мировоззрения. И здесь требуется наша мудрость, то есть комплекс идей необыкновенно сложный — одним концом примыкающий к нашему мировоззрению и нашим умственным запросам, а другим — теряющимся в тёмном сумраке древнейших веков.

Анатолий Сиваев, член Союза журналистов РФ